Трудно быть немножечко сбоку (опыт бестолковой каверсии)

Когда Руматофф миновал мемориал Погибшим за Свободу - седьмой по счету и последний на этой дороге, было уже совсем темно. Хваленый японский лимузин, взятый у мистера Тамэо за карточный долг, оказался сущим барахлом.
Он то и дело глох, вихлял на поворотах и отказывался двигаться иначе, как на первой передаче. Руматофф хлопал капотом, пинал колеса, но он только уныло мигал габаритами, не ускоряя ход. Вдоль дороги тянулись живые изгороди, похожие в сумраке на мраморные заборы. Нестерпимо колотили по мозгам басы, только они и доносились из домов. В задымленном небе дрожали редкие тусклые звезды. Дул порывами несильный ветер, кислый и сладкий одновременно, как круглый год в этой приморской стране с множеством фабрик вдоль берега.
Руматов поднял воротник и перестал мучить коробку передач. Торопиться не имело смысла. До полуночи оставался час, а Вкусный парк уже выступил над горизонтом черной зубчатой кромкой. По сторонам тянулись пустые автостоянки, мерцали под редкими фонарями пруды, воняющие неживой ржавчиной, темнели курганы стихийных помоек и брошенные кварталы многоэтажек времен Оккупации. Далеко слева вспыхивало и гасло угрюмое зарево: должно быть, горел загородный поселок, один из бесчисленных однообразных Красногорсков, Железнодорожсков, Заводсков, недавно переименованных по многочисленным просьбам жителей и застройщиков в Алые Паруса, Фешенебель-Парнасы и Энжелсхоумы. На сотни километров - от тоннеля под Проливом и до аттракционов Вкусного парка - простиралась эта страна, накрытая одеялом смога, раздираемая политиками, затопляемая китайскими игрушками, пораженная зловонным телевидением.

У поворота дороги от клумбы отделилась темная фигура. Руматофф дал по тормозам и привычно сунул правую руку под левое плечо, всматриваясь.
Человек в свете фар поднял руки.
- Добрый вечер, мистер! - крикнул он. – Я безоружен!
- В чем дело? - осведомился Руматофф, прислушиваясь.
Бесшумных засад не бывает. Гопников выдает клацанье затворов, молодежные банды неудержимо рыгают от скверного пива, дорожные полицейские алчно сопят в микрофоны, а байкеры - охотники за секс-рабами – никогда не глушат двигателей. Но в кустах было тихо. Видимо, этот человек не был наводчиком. Да он и не был похож на наводчика - маленький толстый лох в турецкой кожанке.
- Не подкинете немного? - сказал он, широко улыбаясь. – Моя совсем встала, а телефоны тут не работают…
- Валяй, - сказал Румата, открывая замок. – Хлопни как следует, барахлит.
Горожанин забрался в машину. Он держал бейсболку в руке, и на его темени светлела изрядная лысина. Рекламный агент, подумал Румата. Ездит по магазинам, пытается спихнуть какую-нибудь дрянь. Смелый агент, однако, в чужую машину ночью садится... А может быть, и не агент. Может быть, еще один умник. Безработный. Иммигрант. Сейчас их много на ночных дорогах, больше чем агентов... А может быть, коп.
- Ты кто? - спросил Руматофф.
- Меня зовут Киун, - печально сказал пассажир. - Я еду из Арканара.
- Б_е_ж_и_ш_ь_ из Арканара, - сказал Руматофф, наклонившись.
- Бегу, - сразу согласился лох.
Мудак какой-то, подумал Руматофф. Или все-таки коп? Надо проверить... А почему, собственно, надо? Кому надо? Кто я такой, чтобы его проверять?
Да не желаю я его проверять! Почему бы мне просто не поверить? Вот клоун, лошара, явный интернетовский болтун, бежит, спасая свою жопу... Ему одиноко, ему страшно, он без бабла и бумаг, он ищет защиты... Встретился ему состоятельный господин. Реально состоятельные господа по глупости и из спеси кладут на политкорректность, а стволы у них длинные, и копов они не любят. Почему бы дураку Киуну не найти бескорыстную защиту у глупого и богатого дурака? И все. Не буду я его проверять.
Незачем мне его проверять. Поговорим, скоротаем время, расстанемся друзьями...
- Киун... - произнес он. - Я знавал одного Киуна. Продавец травки в шоп-кафе и знатный жестянщик по компам.
- Увы, да, - сказал Киун. - Правда, дальний родственник, но им все равно... До двенадцатого потомка лишают гражданства.
- И куда же ты бежишь, Киун?
- Куда-нибудь... Подальше. Многие бегут в Ирукан. Попробую и я в Ирукан.
- Так-так, - произнес Руматофф. - И ты вообразил, что в тачке состоятельного господина переедешь через границу?
Киун промолчал.
- Или, может быть, ты думаешь, что состоятельный господин не знает, о чем писал в своей колонке жестянщик Киун?
Киун молчал. Что-то я не то говорю, подумал Руматофф. Он приосанился и пропищал, подражая дикторше в Первого канала:
- Обвиняется и заочно осужден в преступлениях против государства и общества!
Киун молчал.
- А если состоятельный господин безумно обожает президента Рэбу? Если он всем сердцем предан оранжевому слову и оранжевому делу? Или ты считаешь, что это невозможно?
Киун молчал. Из темноты справа от дороги выдвинулась ломаная тень огромной виселицы. Под мемориалом Жертвам Тоталитаризма белела длинная доска с фотографиями скрывающихся преступников.
Э-э, все равно ничего не выходит, подумал Руматофф. Он надавил на тормоз, схватил Киуна за плечо и повернул лицом к себе.
- А если состоятельный господин вот прямо сейчас отвезет тебя в участок? - сказал он, вглядываясь в белое лицо с темными ямами глаз. - Сам. Скоро и проворно. В крепких арканарских наручниках. Во имя идеалов свободы. Что же ты молчишь, колумнист Киун?
Киун молчал. У него стучали зубы, и он слабо корчился под рукой Руматоффа, как придавленная ящерица. Вдруг что-то с плеском упало в кювет, и сейчас же, словно для того, чтобы заглушить этот плеск, он отчаянно крикнул:
- Ну, сдай меня, сука! Сдай, чмо!
Руматофф перевел дыхание и отпустил Киуна.
- Я прикололся, - сказал он. - Не ссы.
- Пидеж, пиздеж... - всхлипывая, бормотал Киун. - Всюду пиздеж, по всем каналам!..
- Ладно, не заводись, - сказал Руматофф. - Лучше подбери, что ты там сбросил, - промокнет...
Киун посидел, качаясь и всхлипывая, бесцельно похлопал ладонями по куртке и полез в кювет. Руматофф ждал, устало облокотившись на руль. Значит, так и надо, думал он, значит, иначе просто нельзя... Киун вылез из канавы, пряча за пазуху сверток.
- Диски, конечно. Книги, - сказал Румата.
Киун помотал головой.
- Нет, - сказал он хрипло. - Всего одна книга. Моя книга.
- Фига! О чем же ты пишешь?
- Боюсь, вам это будет неинтересно, состоятельный господин.
Руматофф вздохнул. - Садись, - сказал он. - Едем.
Долгое время они молчали.
- Послушай, Киун, - сказал Руматофф. - Я прикололся. Остынь.
- Славный мир, - проговорил Киун. - Веселый мир. Все прикалываются. И все прикалываются одинаково. Даже господин Руматофф.
Руматофф удивился.
- Ты знаешь мою фамилию?
- Знаю, - сказал Киун. - Я узнал вас по голде на груди. Я так обрадовался, встретив вас на дороге...
Ну, конечно, вот что он имел в виду, когда назвал меня сукой, подумал Руматофф. Он сказал:
- Видишь ли, я думал, что ты коп. Я всегда убиваю копов.
- Коп... - повторил Киун. - Да, конечно. В наше время так легко и сытно быть копом. Орел наш, господин президент Рэба озабочен знать, что говорят и думают его избиратели. Хотел бы я быть копом. Рядовым внештатным сотрудником в инет-кафе "Оранжевая Неожиданность". Как хорошо, как почтенно! В шесть часов вечера я вхожу в зал и сажусь за свой столик. Хозяин спешит ко мне с моей первой кружкой. Пить я могу сколько влезет, за пиво платит заведение. Я сижу, попиваю пиво и слушаю. Иногда я делаю вид, что отсылаю почту, и перепуганные людишки устремляются ко мне с предложениями забавных ссылок и политкорректными анекдотами. В глазах у них я вижу только то, что мне хочется: собачью преданность, почтительный страх и восхитительную бессильную ненависть. Я могу безнаказанно трогать девушек и тискать жен на глазах у мужей, здоровенных дядек, и они будут только подобострастно хихикать о женских правах... Теперь свобода, не то, что прежде. Какое прекрасное рассуждение, состоятельный господин, не правда ли? Я услышал его от пятнадцатилетнего мальчишки, студента Патриотической школы...
- И что же ты ему сказал? - с любопытством спросил Руматофф.
- А что я мог сказать? Он бы не понял. И я рассказал ему, что люди Ваги Колеса, изловив осведомителя, заталкивают ему в жопу неструганую швабру пока не вылезет изо рта... А пьяные солдаты засовывают осведомителя в мешок и топят в нужнике. Даже в армии терпеть не могут оранжистов, и это истинная правда, но он не поверил. Он сказал, что в школе они это не проходили. Тогда я достал коммуникатор и записал наш разговор.
Это нужно было мне для новой книги, а он, бедняга, решил, что для доноса, и обоссался от страха, что вышибут из хорошей школы...
Впереди между изгородями мелькнули огоньки корчмы Скелета Бако. Киун замолчал.
- Что случилось? - спросил Руматофф.
- Там оранжевый патруль, - пробормотал Киун.
- Ну и насрать, - сказал Руматофф. - Послушай лучше еще одно рассуждение, приятель Киун. Мы любим и ценим этих простых, грубых ребят, нашу оранжевую боевую скотину. Они нам нужны. Отныне всякая пролетарская гопота должна держать язык за зубами, если не хочет собирать их с асфальта! - Он захохотал, потому что сказано было отменно - в лучших традициях оранжевых дружин.
Киун съежился и втянул голову в плечи.
- Язык пролетария должен знать свое место. Бог дал пролетарию язык и интернет вовсе не для разглагольствований, а для лизания жопы своего господина, каковой господин положен быдлу от века...
У стоянки перед корчмой стоял джип оранжевого патруля. Из открытых окон заведения доносилась азартная хриплая брань. Ревели и пищали игральные автоматы.
В дверях, загораживая проход чудовищным брюхом, стоял сам Скелет Бако в драной кожаной куртке, с засученными рукавами. В мохнатой лапе он держал дубинку - видимо, только что отмутузил таджиков на кухне, вспотел и вышел отдышаться. На ступеньках сидел, пригорюнясь, оранжевый дружинник, поставив карабин между коленей. Ствол карабина стянул ему физиономию набок.
Было видно, что ему томно с перепоя. Заметив лимузин, он подобрал слюни и сипло взревел:
- С-стой! Как там тебя... Ты, са-стаятильный!..
Руматофф, выпятив подбородок, проехал мимо, даже не покосившись.
- ...А если язык пролетарского быдла лижет не ту жопу, - громко говорил он, - то язык этот надлежит удалить напрочь, ибо сказано: "Язык твой - враг мой"...
Киун попытался слиться с обшивкой сиденья. Краем глаза Руматофф видел, как блестит от пота его лысина.
- Стой, говорят! - заорал дружинник.
Было слышно, как он, передергивая затвор, катится по ступеням, поминая разом бога, черта и всяких охуевших бандюганов.
Человек пять, подумал Руматофф, поддергивая рукава. Пьяные мясники. Фигня.
Они миновали корчму и свернули к парку.
- Мы могли бы ехать хоть немного быстрее? - спросил Киун неестественно твердым голосом.
- Фигня! - сказал Руматофф, останавливаясь. - Было бы скучно проехать столько километров и ни разу не попиздиться. Неужели тебе никогда не хочется попиздиться, интеллепупция? Все разговоры, разговоры...
- Нет, - сказал Киун. - Мне никогда не хочется пиздиться.
- В том-то и беда, - пробормотал Румата, разворачиваясь и неторопливо вытягивая с заднего сиденья автомат.
Из-за поворота с ревом выскочил джип, и, подпалив покрышки, остановился.
- Эй ты, состоятельный господин! - закричал один. - А ну, предъяви документы!
- Хамье! - стеклянным голосом произнес Руматофф. - Вы разве читаете по-французски? Зачем вам мои документы?
Он тронулся навстречу дружинникам.
Трусят, подумал он. Мнутся... Ну хоть вытащить наружу, положить в грязь мордами! Нет... Ничего не выйдет. Так хочется разрядить ненависть, накопившуюся за сутки, и, кажется, ничего не выйдет. Останемся гуманными, всех простим и будем спокойны, как боги. Пусть они режут настоящее и оскверняют прошлое, мы будем спокойны, как боги. Богам спешить некуда, у них впереди вечность...
Он подъехал вплотную. Дружинники неуверенно подняли карабины.
- Н-ну? - сказал Руматофф. – Кому тут моих документов?
- Так это, значит, что? - растерянно сказал первый дружинник. – Так это, значит, состоятельный господин Руматофф? Мы вас сегодня по телевизору видели, в казино. Прощенья просим, состоятельный господин, - скороговоркой говорил он. - Обознались. Ошибочка произошла. Дело государственное, ошибочки всегда возможны. Ребята малость подпили, рвутся в бой за свободу... - Он стал сдавать назад. - Сами понимаете, время тяжелое... Ловим беглых пидарасов, что в интернете ксенофобию разводят.
Нежелательно бы нам, чтобы жалобы у вас были, состоятельный господин...
Руматофф развернулся, как бы невзначай выронив на дорогу пару зеленых бумажек.
- Состоятельному господину счастливого пути! - с облегчением сказал вслед штурмовик.
Когда он забрал подарок и уехал, Руматофф негромко позвал:
- Киун!
Никто не отозвался. Интель интелем, а из машины нырнул словно коммандос.
- Эй, Киун!
И опять никто не отозвался. Прислушавшись, Румата различил сквозь буханье динамиков таверны шорох кустов. Киун торопливо пробирался через поле для гольфа на восток, туда, где в двадцати километрах проходила ируканская граница. Вот и все, подумал Руматофф. Вот и весь разговор. Всегда одно и то же. Проверка, настороженный обмен двусмысленными притчами... Целыми неделями тратишь душу на пошлую болтовню со всяким отребьем, а когда встречаешь настоящего человека, поговорить нет времени. Нужно прикрыть, спасти, отправить в безопасное место, и он уходит, так и не поняв, имел ли дело с другом или с накокаиненным миллионером. Да и сам ты ничего не узнаешь о нем. Чего он хочет, что может, зачем живет...
Он вспомнил вечерний Арканар. Добротные кондоминиумы на главных улицах, приветливые фонарики над входом в кабаки, благодушные, сытые менеджеры пьют пиво за чистыми столами и рассуждают о том, что мир совсем не плох, цены на иномарки падают, цены на нефть растут, коммунисты проигрывают выборы, тоталитаристов сажают, Америка велика и борза, как никогда, а президент Рэба безгранично хитер и всегда начеку.
"Выдумают, надо же!.. Советы выиграли войну! По мне хоть китаезы, а умов не мути!..", "От интернета, от педофильских сайтов все идет, братья! Не в деньгах, мол, счастье, богатые, мол, тоже помирают, дальше - больше, оскорбительные стишки, а там и бунт...", "Всех их надо выкидывать отсюда, братья!.. Я бы делал что? Я бы прямо спрашивал: шибко грамотный? Чемодан – вокзал – КНДР! Романы пишешь про пидарасов, как они наркоту жрут и с рекламы тошнятся? Лишить сети! Исходники знаешь, софт воруешь? Сажать, слишком много знаешь!", "Бина, пышка, еще три кружечки и порцию тушеного кролика!" А по булыжной мостовой - грррум, грррум, грррум - стучат подкованными гриндерсами коренастые, красномордые парни в оранжевой форме, с карабинами на правом плече. "Братья! Вот они, защитники свободы! Разве эти допустят? Да ни в жисть! За дело отцов! А мой-то, мой-то... На правом фланге! Вчера еще его порол! Да, братья, это вам не смутное время! Правовое поле, благосостояние, незыблемое спокойствие и справедливость. Ура, оранжисты!
Ура, президент Рэба! Слава демократии! Эх, братья, жизнь-то какая пошла свободная!.."
А по темной равнине республики Арканарской, по дорогам и тропкам, ограбленные гопниками, со сбитыми в кровь ногами, покрытые потом и пылью, измученные, перепуганные, убитые отчаянием, но твердые как сталь в своем единственном убеждении, бегут, идут, бредут, обходя блок-посты, сотни несчастных, объявленных вне закона за то, что они много помнят, много знают и много болтают; за то, что они высмеивают принятый обществом образ жизни; за то, что они проникают в тайны политических игр, надеясь поставить эти тайны на службу своему неумелому, запутанному телевидением народу... Беззащитные, неприятные, непрактичные, далеко отставшие от своего века...
Руматофф с размаху треснул по приборной доске.
- Ну ползи же, еб твою мать! - сказал он по-русски.
Была уже полночь, когда он въехал в парк.